Несокрушимый атаман, проявивший стойкость духа и верность родному краю в сложнейшем периоде украинского государство-строения. Согласно давно позабытой легенде, после смерти его завещанной рукой пользовались не только козаки для устрашения врага, но и фельдмаршал Михаил Кутузов во время войны с Наполеоном спустя несколько веков.
Имя ему Иван Сирко. Именно он является главным героем исторического романа "Атаман-Фельдмаршал" писателя Артура Иванова. Vesti.ua рассказывают о новом прочтении истории козацкой Украины, и эксклюзивно публикуют первую главу произведения. Две великие личности с разницей в два века Иван Сирко – несокрушимый атаман, проявивший стойкость духа и верность родному краю в сложнейшем периоде украинского государство-строения. Михаил Кутузов – гениальный полководец, взявший на себя ответственность за всю империю и победивший в русско-французской войне. Две великие личности, атаман и фельдмаршал, живущие в разные эпохи, достойны внимания, благодаря уникальности принятых военных решений. Кутузов и Сирко – что может быть между ними общего? Их разделяет два века и десятки изменений облика исторической карты. Однако объединяет одна дивная и давно позабытая легенда – о руке козака, что спасла Россию от Наполеона. В книге переосмысливается и по-новому раскрывается история жизни атамана Ивана Сирко, устои козацкой эпохи, мотивы, причины и следствия событий XVII столетия в истории Украины. Рассказчик – не абы кто, а главнокомандующий русской армией в русско-французской войне Михаил Кутузов. Он пишет дневник, чтобы сохранить память об украинском народе, который уже тогда имеет полное право именовать себя украинцами, а не малороссами. Три года работы и еще полгода ожидания На написание романа "Атаман-Фельдмаршал" у автора Артура Иванова ушло около трех лет, на издание – еще полгода. Публикацией книги и представлением ее народу занималось издательство книжного продюсера Елены Лазуткиной "Lazutkina Publishing House". "Не спалось мне как-то одной осенней ночью, сидел на Википедии, читал про козаков: про Богдана Хмельницкого, про революцию, вспоминал уроки истории. И знаете, как оно бывает, из статьи другая статья, потом третья, четвертая. Так и дошел до текста о будущем главном герое своей книги – Иване Сирко. Оказалось, что об этом величайшем патриоте сказано, написано и снято очень мало. А он избирался атаманом на Сечи 12 раз – беспрецедентный случай", – рассказывает Артур Иванов. Сильно заинтересовавшись личностью Сирко, Артур начал читать все больше и больше, пока не осознал, что жизненный путь атамана достоен изучения, инвестирования времени и попытки в увековечивании. "Я случайно узнал об одной интересной и давно позабытой легенде о том, что завещанной рукой Сирко после его смерти пользовались не только козаки для устрашения врага, но и фельдмаршал Михаил Кутузов во время войны с Наполеоном спустя несколько веков. После этого все и началось: завертелось, закружилось. Слово за слово, текст словно сам начал образовываться, предложения складывались в абзацы, те в главы, главы в рассказ", – продолжает писатель. Первыми читателями "Атамана-Фельдмаршала" стала семья писателя. Вердикт родственников оказался положительным, поэтому автор обратился к Елене Лазуткиной: "После того, как мой литературный ангел поверил в меня, рукопись прошла еще через 2-3 трансформации, поменялось название и в итоге повесть переросла в роман". О патриотизме на русском языке Автор книги – русскоязычен, издатель – родом из России, роман "Атаман-Фельдмаршал" написан на русском. Но все же это произведение об Украине и патриотизме. "Патриотизм у всех проявляется по-своему: для одного – это защита земель, для другого – создание благ. Для меня – это слово, в безграничной силе которого я глубоко убежден. Слово, будто колокол для дремлющих, предшествует действию. И хоть думаю и пишу я по-русски, верю, это ничуть не девальвирует во мне украинца", – объясняет Артур Иванов. В первую очередь "Атаман-Фельдмаршал" – исторический роман. В его основе лежат реальные события и документы, выделенные в тексте в виде сносок. Но историческая канва в данной книге переплетена с художественным вымыслом и фэнтезийностью. Стоимость книги – 350 гривен. Эксклюзивный фрагмент романа "Атаман-Фельдмаршал" Пролог Те, кого видели танцующими, казались безумными тем, кто не мог слышать музыку. Фридрих Вильгельм Ницше Сентябрь 1812 года. Подмосковье. Российская империя Это случилось одним осенним утром в одной русской деревне. Посреди золотого ржаного поля стояла небольшая изба. Крыша была местами обвалена, местами просевшая. С рядом стоящего дерева, которое до последнего отказывалось отдавать осени свои всё ещё зелёные листья, слетела на крышу маленькая птичка. Плавно окутывающий прохладный воздух заставил её немного скукожиться — она втянула в себя шею и принялась ожидать появления давно уже задерживающегося солнца. С первыми лучами птичка встрепенулась, расправилась и стала упорно о чём-то щебетать, словно хотела донести какую-то важную весть. Птицы всегда приносят вести: хорошие или плохие. Жаль, не все их понимают. Время не ждало. Осознав, что её никто не слушает, птичка взлетела вверх и отправилась на юг. Ничего в то утро не могло разбудить русского крестьянина — Николая Ветрова: ни ранний щебет, ни надоедливые лучи солнца. Тот день был выходным, а выходные бывали крайне редко. После сбора урожая помещик расщедрился и подарил крестьянину свободный день. И посему он крепко спал. Жена его, Вера, встала по привычке ещё затемно. Потупив свой сонный взгляд, она побрела к печи, а спустя мгновение, вспомнив, что нет сегодня никакой нужды, с облегчением прилегла обратно возле мужа. Хозяйка едва успела сомкнуть глаза, как издали начал доноситься шум: топот копыт вместе с железным лязгом. Встревоженная супруга подскочила с кровати и подбежала к окну: – Коля, видать, помещик приехал! – Быть такого не может, — пробормотал Коля сквозь сон, — мы всё собрали, сложили, перевязали. – Пойди глянь — помещик не один. – Да быть такого не может… — еле слышно повторял Николай. – Коля, это не помещик! — удивилась жена. — Да чёрт возьми! Встаю! Единственный выходной… Господи… Мы ж всё собрали, сложили… Крестьянин встал с кровати, пока шёл к двери, всё бормотал: — Один выходной, один, Господи… Не смутило его тогда, в чём он был одет, а одет он был, в чём спал — явно неподобающе для приёма гостей. В общем, недолго думая, крестьянин отворил дверь: — Кто в такую рань… — не договорив до конца, Коля от увиденного присел на рядом стоящую табуретку. Причём сел он на неё так ловко и не глядя, словно был абсолютно уверен в том, что она не может не стоять на своём положенном месте. Протерев глаза, он посмотрел на стоящего перед ним мужчину в офицерской форме. — Ваша хата? — обратился незнакомец к крестьянину. — Да, — с медленно настигающим удивлением ответил Ветров. — Чуть ли не единственная на краю Подмосковья! Коля продолжал пристально смотреть на офицера, потом медленно повернул свой всё ещё удивлённый взгляд направо и оглянул картину, висевшую на стене. Глаза начали округляться, отрешенность стала понемногу исчезать, брови поднялись. Крестьянин снова глянул на офицера, надел шапку, будто это что-либо значило, резко встал и громко, но не совсем уверенно сказал: — Чем могу помочь, М-Михаил Илларионович? — Как вас зовут? — Н-Николай, — заикаясь, ответил крестьянин, — Ветров Н-Николай. — Вы здесь сами живете? — Нет, живу с женой своей — В-Ветровой Верой. Вера, после того как услышала, что её упомянули, закрыла рот. — Позвольте ненадолго позаимствовать у вас ваш дом для военного совещания. Просьба никому о случившемся не докладывать, дело важное — государственного масштаба, так сказать. — К-конечно-конечно, — робко ответил Коля и выглянул из дома. За фельдмаршалом стояли генералы, а сзади них распласталась вся остальная армия, лошади, пушки, множество раненых, лежавших на телегах. — Всем, чем могу, помогу! — уже с уверенностью сказал Коля. — Спасибо! Это всё во имя родины, — поблагодарил хозяина полководец и зашёл вовнутрь. За ним стали заходить остальные генералы, молча кивая Коле, после чего сразу обращали внимание на картину, висевшую на стене у входа без никакого обрамления. Картина в доме бедного крестьянина — беспрецедентная редкость. Откуда там она взялась — Бог его знает, быть может, помещик был щедр не только на выходные, но и на живопись — знаем мы лишь то, что о фельдмаршале Николай знал, а увидев его, узнал, практически не растерявшись! Пока в старой избе собирался военный совет, Ветров побежал за водой к колодцу, а его жену из убеждений конспирации попросили выйти во двор. Один из генералов зашторил окна и зажёг лампу, что стояла на столе. В избе было скромно, но прибрано, в углу висела икона. Лампа разгорелась приглушённым светом, создавая таинственную атмосферу. Все разместились за столом и стали внимательно слушать полководца: — Друзья мои, считаю необходимым отступать дальше и полностью оставить Москву! Наступило напряжённое молчание. Генералы просто не поверили в услышанное. Один даже встал и возмутился: — Как оставить Москву? Это же предательство родины, Михаил Илларионович! — Предательством родины будет сражаться, пока мы все здесь костьми не ляжем. Перевес сил не в нашу сторону — этот факт надо принять! — громко ответил Кутузов. — Что ж скажут при дворе? — пробормотал другой генерал, покачав головой и опустив озадаченные глаза. — Я вижу, что мне придётся поплатиться за всё, но жертвую собою во благо отечества… Кто-то сидел, уткнув взгляд в пол, кто-то замер, смотря на икону, другие остолбенели с угрюмыми гримасами и тяжелыми мыслями. В углу стоял писарь и всё документировал. — Уступив Москву, мы сохраним Россию. Слышите меня? Необходимо сбавить темп, который взяли французы! Они думают, что мы в жизни Москву не отдадим, а мы возьмём и одурачим их. Все уйдем, оставим им лишь пустые дома. Пускай радуются трофеям, а мы перебазируемся и будем выжидать! Неожиданное известие удручило генералов — все сидели в смятении. Да и сам фельдмаршал, не смотря на принятое решение, был в некой растерянности. Пока генералы совещались внутри, армия расположилась на вынужденном привале во дворе. Места было много, воды — целый колодец. Спустя несколько часов был разбит лагерь, в конюшнях была организована перевязочная, а после того как были справлены все потребности, солдат ждал сытный обед — в простой бы день русский крестьянин смог бы накормить едва ли одного Михаила Кутузова — сейчас же, благо, был вот-вот собран урожай, которого хватало, чтоб прокормить всю армию. Ветрова Вера всё бегала вокруг военных поваров с желанием помочь, однако в этом не было никакой нужды — процесс был отлажен, словно часовой механизм: полевая кухня на столь большое количество людей было для военных поваров обычной рутиной. По окончанию трапезы Ветрова подошла к мужу и тихонько, но очень волнительно прошептала: — Что же нам помещик теперь скажет? Мы загубили на сие мероприятие все запасы! — Ничего-ничего, не переживай — это всё во благо родины! Мы привносим таким образом свой скромный вклад в победу. … С облегчением после обеда Кутузов удалился в выделенную ему комнату, за окном незаметно быстро потемнело, и фельдмаршал решил лечь пораньше. Однако так и не смог толком поспать — всё бормотал что-то неразборчивое, просыпаясь от одного странного сновидения: — Я стоял посреди поля, темнело, не помню, как я там очутился. Я видел его, отчетливо видел того мальчика... Он пошёл к вещему в заброшенный дом, а я за ним, страшно было, но взгляда я не отводил. На крыше дома сидел большой чёрный ворон, который, то и дело каркая, порождал невыносимую тревогу, от чего каждый раз содрогалось моё нутро… В ту ночь в голову генерал-фельдмаршала лезли странные думы, паразитируя мозг и не давая ему покоя. Он, именно он был в ответе за империю. Любой другой в ту ночь бы крепко спал после сражения, но не он. Полководец отчётливо понимал, что все его принятые решения, все действия повлекут за собой последствия. И это страшно на него давило. Под натиском такой ответственности все ведут себя по-разному: кто-то трезво взвесит, подумает логично, кто-то поведёт себя иррационально, как велит ему сердце. Под флёром логики, высказанной генералам на тайном совете, Кутузов всё же ощущал, что красной нитью через его помыслы проходила интуиция. Вдруг посреди ночи и полнейшей тишины за окном каркнул ворон, и главнокомандующего настигла паника. Он весь в поту вскочил с кровати, протёр глаза и увидел за окном какие-то силуэты, что шныряли и одержимо заглядывали в дом. Он в ужасе подскочил, подбежал к окну, как вмиг они рассеялись, словно туманная дымка. — Ну всё, — подумал фельдмаршал, — тронулся я умом. Он вышел во двор и увидел, как солдаты спят: кто на обозах, кто просто на земле, раненные спали в конюшнях, генералы по-спартански лежали на сене, подавая солдатам пример. — Господи, что же это творится? И это русская армия… До чего я её довёл… Кутузов, бубня себе под нос, тихонько подкрался к адъютанту, что спал на сене около телеги: — Андрей Геннадиевич, — потормошил он спящего. — Михаил Илларионович? — с изумлёнными глазами подскочил Меркуров. — Тихо-тихо. Пойдём в дом. Время не ждёт, есть для тебя задание. Кутузов проводил Андрея Меркурова в избу, а как зашли — зажёг масляную лампу, что замерцала посреди непроглядной ночи тусклым светом. Предложил адъютанту присесть на кушетку, а сам сел за небольшой столик, достал трубку и закурил. — Генерал-фельдмаршал? — потирая глаза, спросил Меркуров. — Что стряслось? — На Слобожанщину тебе отправиться придётся. — С какой целью, извольте? — Разыскать нужно один хутор… Есть легенда о козаке одном: силой неистовой он обладал… — К чему нам козак тот сейчас? Он один нам помочь сможет? — спросил Меркуров. — Он умер уже давно. Всё по порядку, друг мой, всё по порядку, — сказал Кутузов и выдохнул дым. — Козак из Малороссии… — пробормотал тихо себе под нос адъютант спросонья. — Завтра с самого утра отправишься в путь, о координатах спросишь у писаря. У меня голова уже не та, не всё помню отчетливо. Где-то близ Сечи Запорожской хутор тот… — Но, извольте, Михаил Илларионович… Близ Запорожской Сечи?! — с нарастающим удивлением переспросил адъютант. — Её же Екатерина Алексеевна сожгла более тридцати лет тому назад. ----------------------------------------------------------------------------------------------------------- Манифестъ Государыни Императрицы Екатерины II: Объ истребленіи Запорожской Сѣчи. Божіею милостію, Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссійская, и прочая и прочая и прочая. Мы восхотѣли чрезъ сіе объявить во всей Нашей Имперіи къ общему извѣстію Нашимъ всѣмъ вѣрноподданнымъ, что Сѣчь Запорожская въ конецъ уже разрушена, со истребленіемъ на будущее время и самаго названія Запорожскихъ Козаковъ… сочли Мы себя нынѣ обязянными предъ Богомъ, предъ Имперіею Нашею и предъ самымъ вообще человѣчествомъ разрушить Сѣчу Запорожскую и имя Козаковъ, отъ оной заимствованное. Въ слѣдствіе того 4 Іюня Нашимъ Генералъ-Порутчикомъ Текелліемъ со ввѣренными ему отъ насъ войсками занята Сѣчь Запорожская въ совершенномъ порядкъ и полной тишинѣ, безъ всякаго отъ Козаковъ сопротивленія… нѣтъ теперь болѣе Сѣчи Запорожской въ политическомъ ея уродствѣ, слѣдовательно же и Козаковъ сего имени… Данъ въ Москвѣ, отъ Рождества Христова тысяща седьмь сотъ семьдесятъ пятаго года, Августа третьяго дня, Государствованія Нашего четвертагонадесять лѣта [Источник: Исторія Малой Россіи, со временъ присоединенія оной къ Россійскому государству при царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ, съ краткимъ обозрѣніемъ первобытнаго состоянія сего края. Москва. 1822] ----------------------------------------------------------------------------------------------------------- — Волей случая был сослан я в Волынскую губернию Житомирского уезда Александром Павловичем, попав тогда его величеству в немилость. Таких, как я, в Сибирь же нельзя, так меня отправили в Горошки. Я там несколько лет прожил. Многое узнал о козаках. Память сейчас возвращается, пока тебе рассказываю это всё. Там я о нём и услыхал. Местные поговаривали, что все его боялись: и свои, и чужие… Меркуров пока что не понимал, к чему идёт история — военачальник часто ему рассказывал разные небылицы. Складывалось знакомое впечатление, что то была одна из подобных историй, которые ни к чему не приводят и никакой пользы не приносят. От таких разговоров адъютант зачастую уставал — ведь нужно было проявлять заинтересованный вид. А сейчас, посреди ночи — куда уж там? Андрей резко встрепенулся, поймав себя на мысли, что утратил ход истории фельдмаршала, отвлёкшись на свои недовольства. — И тут я вспоминаю, что ещё ранее после русско-турецкой слышал я от одного старого пленного турка о «шайтане» — так его он называл. В переводе с их языка, то вроде как чёрт означает. На турков столько страху он навёл в своё время… — Турок о нём отзывался? — подозрительно переспросил Андрей, услышав о русско-турецкой войне и осознав, что играемое им по привычке удивление перерастало в подлинное… — Андрей, турок козака того просто проклинал. Да что тот пленник… Я, когда с турками воевал ещё, сам видел, как они опасались наш рекрутский козацкий полк. — Козацкий полк? — Да, они козаков, как огня, боялись — и всё из-за чёрта того, как они его именовали… — Извольте, лишь одного не пойму… Вы сказали, что козак тот умер давно. — Да. В Горошках мне тогда рассказали, что хоть и умер он, рука, которой саблю он держал, силой, дескать, наделяет неистовой и врага отпугивает. — Рука мертвеца силой наделяет?! — сам того не заметив, проговорил вслух адъютант, дав эмоциям выйти наружу. — Прошу прощения, фельдмаршал, при всём уважении-с, но ведь это же вздор. Вы истинно верите в потустороннюю силу? — Вздор — не вздор, а козаки после смерти ту руку с собой таскали повсюду, так турки, завидев её, отказывались воевать — это уже тебе не вздор! — Поверить не могу… — пробормотал Андрей Меркуров. После тайного совета среди генералов нарастало недоверие к фельдмаршалу. Некоторые подумывали доложить царю о сложившейся ситуации и хлопотать о смене полководца. Адъютант Андрей по натуре своей упрямой относился к их числу. Сперва Меркуров думал-гадал, потом осмелился обсуждать своё негодование в когорте единомышленников, а потом и вовсе не скрывал своих сомнений даже при личном разговоре с полководцем. — И как нам поможет рука та, извольте поинтересоваться? — спросил Меркуров. — Козак тот в своё время, к прочему числу, воевал на стороне французов — те его должны хорошенько помнить. Само собой и легенда о руке среди французских старожилов тоже на слуху. Так вот, найди её! Во что бы то ни стало найди, да поскорее! Как найдешь руку козака того, отправляйся прямиком в Москву. Французы уже там обоснуются к тому времени. Обойди трижды вокруг города с ней. Чтоб французы тебя не арестовали, прикинься нищим — коня спрячь. Нашим оставшимся там расскажи о легенде. Там много кто из них по низости своей шептать будут французским генералам, думая, что спасёт их это. А те донесут это и до императора. К слухам умные прислушиваются… Меркуров сидел в полном недоумении, молча и пристально смотрел на полководца русской армии, и от пристальности, собственно говоря, полностью проснулся. Адъютант просто не верил своим ушам, не знал, что сказать. Но потом углядел самый ясный и вменяемый за последнее время взгляд Михаила Илларионовича и понял, что ему было не до шуток… — Что ж, заранее тебя благодарю, — потёр руки Кутузов, — иди досыпай, ещё есть несколько часов, а завтра на рассвете не медли, сразу в путь-дорогу! — Будет сделано, генерал-фельдмаршал, — ответил Андрей. … Наутро после отправки адъютанта таким оживленным Михаил Кутузов себя давно уже не чувствовал. Всё улыбался ходил, да руки потирал. К сожалению, а может, и к счастью, царь доверял ему, а в делах военных — даже больше, чем себе. Царь доверил фельдмаршалу всё, и даже родину — это многое значило для него, ответственность давила тяжёлым камнем, но безысходность давила ещё сильнее, а от того и толкала на поступки, доселе невиданные и неслыханные среди всей рати. — Спасибо Вам, Николай! — пожал Ветрову руку на прощание Кутузов. — Это мой долг, Михаил Илларионович. Мы все верим в победу России! — Фельдмаршал, все в сборе! — обратился к полководцу генерал. — Ну что ж, пора! — промолвил главнокомандующий вслух, а после свои помыслы решил утаить. — О, это странное чувство, словно пред приговором, хоть самому тот приговор и выносить. Кто такой полководец? Тот, кто берет на себя ответственность за принятые решения. Но никто не задумывается, насколько давят те решения... Насколько давят... Государь наделил меня, и ему как с плеч спало. Эх, Александр Павлович, знали бы вы... Хотя что я говорю, кому, как не царям, не знать о ноше этой? Царям, стало быть, каждый день приходится брать на себя этот груз ответственности. Счастлива та нация, чей царь-государь честен, справедлив и добродетелен, а также в силах на себя ответственность ту взять вместо людей простых, тем самым их лишить давления сего: освободить от вечных поисков истины и бессонных ночей в раздумьях, правильно ли поступил. Нация ментально вольна, а значит, и счастлива, словно маленький ребёнок, беспечно живущий под опекой родителя. О диво, суть свободы, стало быть, в её ограничении... Армия выдвинулась в путь. Очередной путь, но ощущался он уже совсем по-другому. Хоть Бородинское сражение сильно потрепало русскую армию, после такого привала всё наладилось. Тёплый приём и ночлег пошёл солдатам на пользу, открыв у всех второе дыхание. Наладилось почти всё — кроме морали. Солдаты были снова готовы к продолжению сопротивления. И теперь сдача Москвы ещё более не вкладывалось в их умы. Они не признавали план Кутузова, но выхода не было. Перечить генерал-фельдмаршалу? Нет… На это никто не был готов осмелиться. … Михаил Илларионович сидел в небольшой карете, которая тряслась от ухабов. Впереди кареты шёл офицерский состав, сзади — все остальные солдаты. Полководец подлил из горячего самовара в чашку чаю, достал трубку, насыпал в неё махорки и закурил. — Как же ты успокаиваешь порой, — посмотрел он на трубку и тлеющий в ней табак. Военачальник посмотрел в окно. Там сзади оставалось Подмосковье, оставленное врагу как с болью, так и с надеждой, что всё задуманное осуществится. Был взят курс на Тарутино по рязанской дороге. Там планировалось разбить временный лагерь для отсидки. Смеркалось… ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ По окончаній Совѣта въ Филяхъ, князь Кутузовъ приказалъ: 1) Обозамъ тотчасъ выступить на рязанскую дорогу; а за ними, послѣ полуночи, слѣдовать войскамъ, 2) Милорадовичу съ арріергардомъ удерживать непріятеля, чтоб дать время арміи пройти черезъ Москву. 3) Отряду Винцингероде отступить на владимірскую дорогу. Несмотря на твердое убѣжденіе свое въ необходимости оставленія Москвы, Кутузовъ не могъ побѣдить скорби овладѣвшей имъ, не спалъ всю ночь и, по свидѣтельству находившагося при немъ Кайсарова, нѣсколько разъ плакалъ. Дѣйствительно — велика была жертва принесенная Русскими… [Источник: Исторія Отечественной Войны 1812 года. Сочинѣніе Генералъ-Маіора М. Богдановича. Том II. Санктпетербургъ. 1859] ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ — Эх, что ж это со мной? На духов уповаю… — отпил фельдмаршал глоток чая. Карету снова немного качнуло, из-за чего он пролил жидкость себе на рукав. — Зараза! — тщетно попытался стереть пятно. — А как же тут не уповать? Кучер потянул за бразды и остановил карету — что-то было не так с колесом. — Полчаса, и справимся, генерал-фельдмаршал, — заверил Кутузова кучер. — Хорошо-хорошо, ступайте! В карету постучал писарь: — Можно, Михаил Илларионович? — Да-да. — Вот, собственно, проделанная работа, здесь всё тщательно описано: начиная с Бородинского сражения и по вчерашний тайный совет. — Благодарю! — ответил главнокомандующий. Писарь удалился, оставив наедине Кутузова, который тут же открыл военные записи и ловким движением руки пролистал до последней страницы: …и по результату тайного военного совета в Филях было принято решение оставить Москву французам… Михаил Илларионович на миг задумался, вспоминая сон, что приснился ему ночью, руку козака, за которой отправил своего адъютанта: — А что если мне написать свой дневник про козака, чьим прахом я воспользоваться намерен. Нет, не с целью обоснования поступка, нет, ни в коем случае. А хотя спросят, верно думаю, ведь спросят при дворе, что за шаг я предпринял… Но больше с целью воздать козаку и его родине должное — сберечь и увековечить подлинную историю той славной козацкой эпохи. Считаю это делом правым, справедливым. Да и вдобавок временем на ближайший месяц в отсидке я уж точно располагаю… Но как же это дело оформить? — задумался фельдмаршал, — всю историю выдать придётся, а иначе никак не донести мне помысел… Всю историю, всю придётся написать, что услышал от старца того ещё тогда в Горошках… А с чего начать-то? Начну с самого начала, — сам себе мысленно отвечал военачальник, — с того момента, как в ту ночь родился будущий атаман… Нет, не атаман — в ту ночь родилась легенда. Да, мало мы знаем о Малороссии, ох мало. Там точно тихий омут, а в тихом омуте, как говорится, и черти водятся… Хм, а вот и название первой главы родилось само собой. Итак, вперёд, читатель, кем бы ты ни был и кому бы дневник сей ни достался! Вперёд! Часть первая, глава первая: «В тихом омуте».
Свежие комментарии