Передача «Предназначение» № 22 от 17 октября 2023 года Добрый вечер! При всей важности карабахской темы, которую я обсуждал, или теперь израильской темы, которую собираюсь обсуждать, все равно наиважнейшей темой для России является то, что происходит на Украине. И все равно, несмотря на то, что израильский пожар, конфликт Израиля с ХАМАС очень сильно приковывает к себе общественное внимание, я все-таки вначале скажу еще раз о том, что, с моей точки зрения, происходит на Украине.
Постсоветская Россия, вначале клокочущая, беспредельная ельцинская, а потом резко утихомиренная Путиным, все тридцать с лишним постсоветских лет оформлялась в потребительско-гедонистическом ключе. И, в сущности, весь постсталинский период она оформлялась в этом же ключе, особенно в брежневский период. Оформившись в этом ключе на основе приоритета западных ценностей, дружбы с Западом, страна потеряла существенную часть своего мобилизационного потенциала. Она совсем много потеряла в эти клокочущие 1990-е. То, что было восстановлено Путиным, уже находилось в другой формуле. И тот же г-н Сердюков уже не при Ельцине был, если мне не изменяет память. И подход, реализованный г-ном Сердюковым (за вычетом воровства, которое является неотменяемой константой во всех сферах постсоветской жизни), отражал определенное представление о том, как должна выглядеть обороноспособность Российской Федерации, в отличие от Советского Союза. От Советского Союза, стран Варшавского договора, Кубы, неприсоединившихся стран и всего того, что я уже называл поясами русской безопасности. Согласно концепции так называемой национальной России, прозападной, гедонистической, очень зацикленной на благосостоянии, ужасающей по своей социальной дифференциации, сопровождавшей это якобы интегральное благосостояние, — так вот, согласно этой концепции, «не надо сливать термояд». Попытался один наш нефтяной олигарх обсудить с американцами тему подобного слива — был 2002 год, что-нибудь в этом духе, — в итоге он шил варежки, а тема была снята с повестки дня, причем олигарха этого заложили сами американцы, как только он начал с ними это обсуждать. Короче, по этой новой концепции термояд мы не сливаем и даже постепенно развиваем, чтобы никто не мог нас уничтожить ядерным ударом. А поскольку сами мы тоже можем уничтожить кого угодно ядерным ударом, то к нам никто и не сунется. А сунутся, ну вот как в Чечне — будут горячие точки, и в этих горячих точках высококвалифицированные, профессиональные, хорошо оснащенные части (бригады, корпуса) справятся со своими задачами, всё, что надо, зачистят, и будет у нас всё в шоколаде. Чем глубже наше сотрудничество с Западом, тем лучше. Если мы можем купить французские корабли «Мистраль» — прекрасно, если мы можем купить что-нибудь еще — замечательно. Любой разговор об экономическом суверенитете — чушь. Мы продаем на Запад нефть, газ и всё прочее — «великая энергетическая держава», — а в обмен покупаем то, что нам нужно, и наши умельцы из западных электронных плат будут делать какие-нибудь свои суперизделия. Видите, какие мы хорошие. Эта концепция была очень устойчивой. Она оформилась, окончательно приобрела структуризированный, осмысленный и упорядоченный вид именно при президенте Путине. При Ельцине царил всеобщий хаос, бардак и ощущение, что вот-вот всё рухнет. Путин это упорядочил. Его вертикаль власти — это эта вертикаль. Его державность — это эта державность. И Путину очень много удалось сделать в смысле упорядочивания этой жизни, построения этой страны. Когда-то в эпоху митингов на Поклонной горе, открывая митинг, я сказал, что я противник политики Путина, но призываю всех дать отпор оранжоидам, прозападным силам, объединиться всем патриотам и так далее. Я мог бы не начинать с этого, но я хотел зафиксировать различия по определенной позиции. И эта позиция для меня заключается в следующем. Мне, во-первых, сам этот гедонистическо-потребительский, этакий «благополучно-центристский» тип жизни, да еще соединяемый со страшным социальным неравенством, — мне этот тип жизни и тип страны, которая опирается на подобный образ жизни, мне это всё изначально не дорого. Мягко говоря, не дорого. Я от такого цивилизационного разворота глубоко страдаю и страдал. Но я твердо решил в какой-то момент, что моя главная задача — защитить целостность имеющейся России, не допустить ее распада и ликвидации. Какой бы она ни была — вот такой, значит, такой. Не может доминировать представление о том, насколько тебе этот уклад жизни симпатичен. Есть страна, она это приняла, она в этом до определенной степени успокоилась. Ну и ладно. Главное, чтобы хоть это не рухнуло и чтобы остался народ, который рано или поздно разберется в своих традициях, даже если ему будут сильно в этом мешать. Поэтому я свои симпатии и антипатии в этом вопросе, во-первых, засунул в самый дальний угол самого дальнего сундука, а во-вторых, если и намерен как-то реализовывать иной тип жизни, то в рамках собственной организации, собственной микросоциальной сферы, как бы оно ни называлось: коммуна, театр, аналитический центр, клуб — неважно. Вот где-то там я в какой-то степени это могу осуществлять. Меня всё время волновало другое: жизнеспособно ли построенное Путиным государство? Жизнеспособно ли общество «благополуче-центризма», гедонизма, потребительства, размягченности — России, построенной чуть ли не как Дания, Германия, Бельгия, Швеция и т. д.? Повторяю, при совершенно другом уровне социальной дифференциации — вот она жизнеспособна или нет? Мои оппоненты во власти и в более оптимистически настроенных экспертных группах всё время говорили, что «безусловно, жизнеспособна. Даже лучше жизнеспособна, чем раньше! Обществу это больше нравится. Модернизация происходит, армия просто конфетка. И мы непобедимы. А кто сунется — ответный ядерный удар и „зачем нам мир без России“? Поэтому не сунутся». У меня всё это вызывало глубокую настороженность. Но я не мог не согласиться с тем, что трубопроводы подают газ на Запад, что бюджет сбалансированный, что разделение труда существует и что какие-то умеренные «вась-вась» с этим Западом позволяют определенным образом стране существовать. Но я просто знаю, что весь этот тип существования не был самодостаточным. Он создавался очень серьезными элитными группами, имеющими исторические корни в советской госбезопасности и не только в госбезопасности. Он создавался под вхождение в западную цивилизацию. Под то, что, когда мы до конца это всё оформим и — в кавычках — «цивилизуемся», умиротворимся, нас просто примут в ту же Европу. Ну, а дальше шепотом говорилось: «А когда примут в Европу, зачем там американские базы? А когда не будет американских баз, то мы станем единой Евразией, которая будет еще сильнее, чем Советский Союз». И так далее. Разочарование во всем этом произошло примерно в 2006/2007 годах. Я ничем это публично доказать не могу, просто наряду с публичной жизнью я же веду какие-то диалоги. В том числе я всегда говорил, основной дефицит в нашем обществе — если мы хотели как-то дружить с Западом — это диалог элит. МИДы дружат, спецслужбы дружат, президенты дружат, а вот что там с элитами? И со стратегией. Поэтому что-то я просто знаю. А многие знания умножают скорбь. Поэтому еще раз просто прошу мне поверить. Уже ельцинские руководители спецслужб подозревали, что Россию хотят развалить и в том ее ельцинском варианте. Барсуков об этом говорил, Коржаков и другие. А потом подозрения стали лишь больше. Но всё равно — подозрения подозрениями, нехорошие мысли гнали от себя и типа дружили. И президент России сказал, что спрашивал Буша-младшего, а почему бы нам не войти в НАТО, еще в эпоху 9/11 — взрыв башен-близнецов и под объявленную тогда борьбу с мировым терроризмом. Всё это происходило примерно до 2006/2007 года, когда наконец на уровне этакого перешептывания, но авторитетного и имеющего безусловную геополитическую значимость, было сказано: «Да, конечно, вы можете войти в Европу, но по частям. Вы расчленитесь, сделайте вид хотя бы, что вы расчленены, тогда мы вас по частям примем, потому что вы слишком большие, у вас слишком много ядерного оружия и американцам это не нравится. А мы достаточно сильно зависимы от них». Ужасающая зависимость Европы, прежде всего Германии, от Соединенных Штатов — это отдельная загадка, это не сводится к наличию американских гарнизонов и частичной оккупированности Германии. Это как-то глубже всё происходит. Ну вот, было сказано окончательно: либо по частям, либо никак. Вот тут-то внутри сообщества, существенно спецслужбистского, которое и взяло власть при Путине, единого в том, что обязательно надо войти в Европу, начался очень крутой раскол. Потому что часть сказала: «Ну и пусть, и так войдем, лишь бы войти». А часть сказала: «Нет, это уже чересчур, этого быть не может». И главой у тех, кто сказал, что этого быть не может, был, конечно, президент России Путин. Ибо, яростно проводя прозападно-вестернизационную политику, яростно стремясь к тому, чтобы Россия была поближе к западному благолепию, яростно стремясь к тому, чтобы благосостояние и гедонистическо-благосостоятельно-центристское общество и было построено, и было упорядочено изнутри, и сопровождалось государством как инструментом построения этого общества, Путин категорически не может допустить расчленения России. Он одержим идеей целостности России и ее разумно-националистическим государственным укреплением. Он не хочет этим пожертвовать. И в этом вопросе, как мне представляется, он очень стоек. Этот вопрос для него носит не только прагматический, но и экзистенциальный характер. Мне доводилось фиксировать реакцию президента на обсуждение темы возможного распада России. Эти реакции всегда были экзистенциальны. Президент сдержанный человек, но это не значит, что у него низкий уровень темперамента. Когда человек сдерживает эмоции, у него соответствующим образом реагируют лицевые мышцы и всё остальное. Совершенно ясно, что его изнутри, при всей его сдержанности, колотит, когда эта тема ставится на повестку дня. Поэтому та часть спецслужб, которая консолидировалась вокруг Путина, а Путин в этот момент уже занимал очень устойчивое положение в качестве центра власти, она, если перефразировать песню по другому поводу: «Советская „малина“ держала свой совет, Советская „малина“ врагу сказала: „Нет!“» А другая часть сказала: «Да». Я уже говорил, что тому были для меня определенные свидетельства: что заголосили представители той части спецслужб, которая более-менее маркировала себя Филиппом Денисовичем Бобковым и его последователями. Белковский (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Белковский либо касается деятельности иностранного агента Белковский) много «песен» пел по этому поводу, Ракитов и другие. То есть были следы абсолютно малозаметные для обычного общества, а для специалистов по этим вопросам — очевидные, говорившие о том, что этот раскол был, но что та часть, которая сказала «давайте по частям, с чистыми сортирами» и так далее, она оказалась в меньшинстве и в итоге была не сразу, но подавлена. Первой ласточкой всего этого была Мюнхенская речь президента России — и потом началось. Никакой генеральный секретарь ЦК КПСС не обсуждал на съездах, по каким именно траекториям могут прилететь наши ракеты в благословенные Соединенные Штаты. Это обсуждалось на закрытых совещаниях Генштаба. А после того как произошел вот этот сдвиг, отказ взять нас как единое целое в Европу и понимание, что эта евромечта рухнула, интонация приобрела жесткость большую, чем в брежневскую антизападную эпоху. Антизападный крен стал нарастать, этапами большого пути были Крым, потом Донбасс. Конечно, просто апофеозом стала СВО. Но вектор-то изменился, западная мечта рухнула, а Россия, построенная по модели западной мечты, осталась. Ее же построили по этой модели. Существенную часть экономического суверенитета убрали. Территория сжалась, пояса безопасности ушли. Армия превратилась в скромно-эффективную «красавицу-армию», нужную для западоцентрического государства. С добавлением ядерного оружия. Эта страна — осталась. И тогда было сказано, что высший смысл существования этой страны просто в том, что она должна вот так существовать. Да пусть бы и одна. Да пусть бы и в конфронтации с Западом… Сразу нашлись быстро переобувшиеся группы, которые из западоцентризма перешли в востокоцентризм и начали говорить: «Подумаешь, а вообще, что там этот Запад…» В общем, началась вся эта новая риторика, еще больше утверждающая, что страна-то построена правильно. Что она вот такая «благополучиецентрическая», что она вот такая западоподобная, что она вот такая удобная и всё прочее. Но при этом она сейчас покажет фигу Западу, а если Запад дернется, то тогда… «красиво мы пожили, красиво и умрем»…, но Запад на это никогда не пойдет… Теперь я должен сказать главное. Мне лично казалось, устойчиво казалось, что такая западоподобная, благополучие-центрическая, «шоколадная», такая удобно-комфортная, гедонистическая, стоящая на позициях потребительского общества Россия вообще не выстоит в поединке с остервенелой Украиной, которую полностью перевели на тоталитарно-мобилизационные рельсы. Я недооценил возможностей этой путинской России. Она оказалась лучше, чем я думал. Она оказалась лучше ровно настолько, чтобы выстоять и превратить русско-украинский конфликт — притом что Украину поддерживает Запад — в эту вечную войну, позиционную войну, войну на истощение. И в этой войне продемонстрировать себя не худшим образом. Это удалось. Финансовые институты и прочие не допустили краха. Эта западоцентрическая экономика перестроилась, оказалась достаточно гибкой. А люди, чьи возможности реализовывать антизападный курс были крайне проблематичны в силу их глубочайшей связанности с Западом, продемонстрировали (частью своей) далеко не худшие качества. Армия, которая очевидным образом была просто разгромлена в том, что касается возможности выстаивания в такой средней войне, каковой является война с Украиной, — она как-то выстояла. Нашлись какие-то каналы коммуникаций, удалось не допустить (по крайней мере, пока что) размножения текущего конфликта, локализовать его на Украине. Общество в своих широких слоях достаточно устойчиво поддерживает происходящее. Это большие достижения, которые нельзя не приветствовать. Но в той же степени, в какой их нельзя не приветствовать, нельзя приветствовать невротические вопли о нашем преуспевании. О каком преуспевании вы говорите? Вы говорите о том, что вместо химеры, очень популярной, согласно которой новая Россия Путина построила такую армию, такую экономику, такое всё, что за две недели справится с какой-то там Украиной, — мы теперь имеем позиционную войну? Ну конечно, поскольку позорные события под Харьковом напрягли так, что все ждали, что пресловутый «контрнаступ» может и состояться, то факт, что этот контрнаступ не осуществился — это здорово! И прекрасно, что после харьковского позора армия опомнилась, каким-то способом подсобралась, кончились бесконечные базары на тему, кто хороший, кто плохой, и началась военная, ратная, трудовая жизнь. Вы называете эту жизнь победительной? Российская армия перешла в глухую оборону, и в этой глухой обороне под волнами наступления армии Украины, которая презиралась и расценивалась как вообще ничтожная, ее как-то сдерживает. Причем я не буду подробно комментировать разницу между реальной ситуацией и тем, что теперь уже в трубно-победительном ключе кричат не только официальные каналы, но и блогеры (а это вызывает вопросы). Я совершенно не призываю паниковать. Я категорически против любого умаления этих достижений, но давайте их реально-то оценим. Мы же всё-таки психически здоровые люди, да? Или нет? Мы перешли в глухую оборону, и в этой глухой обороне выстояли. Плюс заключается в том, что мы выстояли, и никто не смеет умалять этот плюс. А минус заключается в том, что выстояли в глухой обороне. Кто-то собирается оспорить эту позицию? Ее можно оспорить? Она является паникерской? Теперь, выстояли с каким уровнем издержек, какой ценой? И каково качество этого выстаивания? Начался разговор о том, что вот-вот мы окружим Авдеевку. И что там аж взяли какой-то террикон. Три дня кричали про этот террикон. Ну, что теперь говорят? Может быть, эта армия как часть этой страны и сможет окружить Авдеевку, и я буду счастлив. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это произошло именно так. Ибо единственная моя цель, — это чтобы страна не погибла. Моя единственная цель — «никогда больше». Никогда больше распада. Мы должны все сказать: «Никогда больше распада». И, по-моему, Россия это слышит. И это безусловная позиция президента, которую я полностью поддерживаю. Поэтому сумеют окружить Авдеевку — замечательно! Но происходит же другое. Мы нанесли наши сокрушительные удары, взяв два села. В результате те перебросили резервы и всё остановлено. Ну что?! Рапорты 1915–1916 года, Первая мировая война?.. Почему это так? Потому что вот эта Россия, очень ценимая Путиным, у которого есть, я утверждаю, сумма двух ценностных, экзистенциальных показателей (рис. 1.). Первый из них, — что Россия должна быть целостной. А второй, — что она должна быть благополучно-гедонистической и т. д. Вот такая, как есть. Вот — один и два вместе. И это всё поддерживается большинством населения. Поэтому восклицания: «Ах, я это не люблю!» — тут неуместны. Ну не любишь, делай что-нибудь другое, живи иначе, тебе дают возможности. Вопрос возникает в том, сочетаемо ли это или несочетаемо? Докуда это сочетаемо? Это же главный вопрос. Украина — это сочетание омерзительности элиты с растущей мерзопакостностью внутри. Восторгаться тем, что это всё какая-то военно-мобилизационная гениальность — было бы странно. Но там есть, как я много раз говорил, некая группа, достаточно серьезная и достаточно идейная, крутанувшая страну в определенную сторону. Ей не надо думать о том, как она будет производить оружие — за нее произведут. Ей не надо думать о том, как балансировать бюджет — западными деньгами его сбалансируют. А всё, о чем она должна думать, это как больше пушечного мяса подготовить, оснастить и кинуть на русских. Всё. И это-то происходит! Если и были какие-то оппозиционные группы, им заткнули пасть насмерть. Остальных построили в шеренгу и в существенной степени раздавили страхом, а в существенной степени, как это всегда бывает, воодушевили. И это полная аналогия с нацизмом, который в конце войны оказывал сопротивление превосходящим силам в сердце Берлина — когда это было, казалось бы, бессмысленно, он продолжал сражаться. Это свойство тоталитарно-мобилизационных моделей. Говорится дальше о том, что без западной помощи Украина не выдержит и эта западная помощь будет умаляться. Может быть, кто-то совсем-совсем компетентный — я таких не вижу, но, наверное, они есть — что-то такое по поводу этого знает. Но то, как это говорится, в принципе вызывает горькую улыбку. Это такой невротический оптимизм. Не дадут тратить деньги западного налогоплательщика на Украину? Это может быть. Скажут, побольше здравоохранения, собственной промышленности или какой-нибудь борьбы с миграцией — может быть. Знаете, что к этому добавят? Скажут: «А почему бы нам не ограбить русских? До конца, полностью». И об этом уже говорят вовсю. Ограбить могут, наверное, миллиардов на 600, 500… на полтриллиона. Это возможно. Если давать в год по 100 миллиардов, на 6 лет хватит. А потом что-то еще будет происходить. Мое основное разногласие с уважаемым мною президентом страны, поддерживаемым населением, проводящим в целом патриотический курс, состоит только в одном: что вот эта концепция в условиях, когда Россия приговорена, плоха не тем, что она мне не нравится, а тем, что она невыполнима. Вот такая Россия, которую надо всячески поддерживать, каждому успеху которой на Украине надо радоваться, которая, повторяю, оказалась более устойчива, чем я думал, она тем не менее стратегически нежизнеспособна. Ее не «не любят», к ней не относятся в зависимости от того, как она себя ведет, то есть, если она поведет себя более по-холуйски, ее чуть более погладят по головке или нет. Она приговорена, понимаете? Она должна умереть. Распад Советского Союза и крах коммунизма был первой частью этой русской запланированной смерти, и никто от этого не отказался. А после того как страна дернулась, все еще более мощно консолидировались вокруг этого. Скажут: «Ну подумаешь, кто там консолидировался, какой-то вонючий Запад, который загнивает и прочее»… Те люди, которые теперь это говорят, смеялись, когда это говорили при Брежневе. Да, всё так. Да, Запад загнивает. Да, это всё «Римская империя периода упадка». Да, нарастают какие-то новые силы. Но, во-первых, это всё еще империя, вполне себе способная, хоть и в упадническом состоянии, посылать легионы на усмирение. И интриговать, и делать еще очень многое. А во-вторых, те, кто потирает руки, что она вот-вот рухнет и они займут новые позиции — они думают только о себе. Они пальцем не шевельнут, если им не будет выгодно. А выгодно им не отстоять национальный суверенитет, как говорится с наших официальных трибун. Им выгодно бабки получить и чуть-чуть ближе подойти к западному «пахану». А если есть возможность, то срубить эти бабки и облизать задницу главного конкурента «пахана» — Китая. Но только за большие бабки и очень гибко. Мы благородно и обоснованно бросили вызов действительному мировому злу, в которое превратился Запад. По мне, так он им не был, скажем так, в эпоху Рузвельта, когда мы вместе отражали нацистскую угрозу. Но он им стал. И ведом он, как мне представляется, буквально каким-то неонацистским мировым глобальным ядром, в который входит нацистская Украина. Мы просто не очень видим это глобальное ядро. А после Второй мировой войны центром его стали Соединенные Штаты. Одним из устроителей этого ядра был знаменитый инженер Вернер фон Браун, создатель гитлеровских ракет, а потом всего американского ракетного хозяйства. Но не он же один. Это сотни имен. Такова одна из частей проблемы. Украина мобилизует «пушечное мясо». Рано или поздно — с ленью, вонью и скрипя зубами — ей передадут какое-нибудь оружие, не такое уж и хорошее, но тем не менее дееспособное. Всё это произойдет. Опять, всё же можно сказать по-разному. «Наш флот под давлением украинцев перегруппировал свои силы и победно вышел из-под удара», — можно сказать так. А можно сказать, что мы очищаем от своего военно-морского влияния западную часть Черного моря. Ведь мы же говорили, что цитадель флота — Севастополь. Ну и как? Почему у нас нет возможности — вот у этой России?.. Вот я мечтаю, чтобы она создала мощный Черноморский флот, настоящую ПВО, защитила корабли, и, конечно, больше всего я мечтаю о взятии Николаева и Одессы и о том, что в дальнейшем должно быть следующим неизбежным шагом в этом случае. Это моя мечта. Мне плевать, какая Россия, плевать, что мне что-то тут не нравится — если это произойдет, я буду прыгать до потолка! Но это не может произойти, пока она такая. Почему не может? По-моему, совершенно ясно — потому же, почему происходящее называется «СВО». Потому что есть желание вот на эту Россию — на этот образ жизни — повесить военную нагрузку, а данная конструкция серьезной военной нагрузки не выдерживает. Мне скажут: «У нас уже увеличился военный бюджет». Правильно, он увеличился. Кстати, а зачем было говорить, будто бы он не увеличился? Если уже все понимают, что он шесть процентов, зачем было говорить «три — и не больше»? А почему не десять? А почему не двенадцать? А почему не пятнадцать? Было это, было в истории — у Соединенных Штатов было и у других стран. А потому, что это потребует ухода от всей благополучно-гедонистической потребительской картинки. Вот она должна исчезнуть. Она! А ее выстраивали больше тридцати лет. И ее продолжают сопровождать. И даже произносятся чудовищные слова о том, что гибнут наши герои, — а это герои, и то, как русские ребята сражаются на Украине, это потрясающий подвиг в нынешних условиях, — что гибнут они якобы ради вот этого! Ради того, чтобы гуляли, запускали фейерверки и всё прочее… Но мы же это проходили! Вши в окопах — и рысаки и рестораны в тылу. Это же уже было — Первая мировая называлось. Не большевики «сокрушили гигантскую мощь Российской империи». Большевики, которых там вертелось максимум двадцать тысяч человек… ну смешно! Ее сокрушили собственные парадоксы, противоречия, рыхлости, двусмысленности и так далее. Значит, вот это всё делается больше тридцати лет. И армия такая тоже сделана. И оборонно-промышленный комплекс такой сделан. Значит, теперь, как только военная нагрузка вырастет еще раза в три-четыре, эта конструкция (рис. 2) такую нагрузку не выдержит. Нужен качественно другой военно-промышленный комплекс. Качественно другая армия. Ну и, черт возьми, качественно другое общество. А президент России и далеко не глупые люди, осуществляющие его интеллектуальное и политическое сопровождение, прекрасно понимают, что как только они начнут напрягать систему так, как я говорил, — другой армией, другим ВПК, — то, во-первых, они это быстро не сделают. Они напрягли существующий военно-промышленный комплекс. Молодцы, что сделали. Сделали это гораздо лучше, чем можно было себе представить. То, что при этом там воруют и ни в чем себе не отказывают, и дикое количество издержек — это понятно. Ну сделали, сделали, да, молодцы. До определенного уровня. А до более высокого уровня не могут — и не смогут, и не делается это быстро. И встают на этом пути принципиальные проблемы. Социальное положение инженеров, ученых, преподавателей высшей школы, их готовящих, самой армии — это всё надо изменить. За счет чего? Если завтра, — а это будет! — устанут финансировать Украину из западных бюджетов, то ограбят до конца русских. Мы что сделаем? Мы дадим симметричный ответ? У нас есть такая возможность — мы ее используем? Она переведет весь процесс в еще больший накал. Этот еще больший накал опять потребует вот здесь бо́льшего роста. А он совместим с этой концепцией? Он вот досюда (I, рис. 3) совместим. Вот пошел рост, вот он пошел. Ура! Я счастлив, как и все. А дальше он (II, рис. 3) выходит на насыщение. Он туда идти не может! Без фундаментального изменения всех показателей. А я повторяю, и сам президент — человек в высшей степени рациональный — и его окружение прекрасно понимают, что, когда они пойдут сюда, эта система отреагирует. А на носу выборы, которые закончатся избранием Путина, сомнений никаких нет, — но которые же не хочется проблематизировать резко. Значит, продолжается военизация, военная нагрузка на эту систему. И оказывается, что она что-то может. Вот это может, это может, это может. А вот это уже не может, и это не может, и это не может. Значит, эта нагрузка будет ограничена. Вот так она будет идти сюда (I, рис. 3). И наконец наступит какой-то момент, когда вопрос уже будет не в нагрузке. Вопрос будет в идейной направленности, компетентности, мобилизованности, консолидированности, в действительной жертвенности, во многом другом. Чтобы рвануть дальше, надо совсем прекратить воровать. И здесь я опять напоминаю, что Ленин в своей статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» буквально говорил (незадолго до революции): «Временное правительство, умоляю вас, перестаньте так сильно воровать. Наладьте порядок на транспорте и так далее, и мы подождем. Мы не будем выдвигать никаких экстремальных задач, а иначе вы рухнете». Ну так и было! Ленин не осуществлял революцию, Ленин осуществлял посткатастрофическую сборку, ужасаясь тому, что ему предстояло делать. И он ее осуществил. Он Украине, да, придал какой-то другой статус. Спасибо, что он ее как-то сначала прибрал к рукам (а она же уже отделялась), — а потом так пригнул, что дальше некуда, в общих интересах — вместе со Сталиным. Теперь говорят: «Ах, вот тут не так, ах, здесь не так!» Брест-Литовский договор… Но он просуществовал меньше года, а послеперестроечная Россия существует тридцать лет, и никто же не мечет такие молнии в Ельцина, который подписал Беловежские соглашения. Значит, вопрос заключается в том, когда и как понадобится вот это (II, рис. 3). А поскольку этого нет, то принцип глухой обороны, оперативно-тактических, очень умных иногда действий, которые парализуются перебросками резервов с той стороны, и отсутствие стратегической инициативы, которая всем очевидна… Дай бог, если она будет восстановлена, я повторю, буду счастлив, и даже не ахаю-охаю про ее отсутствие. Я просто говорю: вот это — единственное, что может существовать, если концепция «благополучничества», гедонизма и прочего «западоподобия» будет сочетаться с войной. Централизм и эта концепция еще как-то могли существовать, пока не было войны. А теперь либо вся концепция будет переделана, либо рано или поздно будет нерешаемая проблема. В этот момент я выхожу из состояния относительного внутреннего спокойствия. Потому что если тут (Ц, рис. 2) начнет рушиться… Дай бог, чтобы так не было. Дай бог. Но пока сначала все вопят о терриконе, а потом… А потом о том, что мы гениально уводим флот. Ясно же, что добром это не кончится. Я не считаю, что что-то быстро можно просто переводить на другие рельсы. Это надо как-то… Вот он идет сюда (рис. 4), этот поезд, и надо его раскочегаривать. А здесь надо что-то готовить, чтобы в какой-то момент можно было — бах! — и сюда перейти. Сейчас мы здесь находимся, и здесь сюда не перейдешь. Никаких еще даже рельсов нет. Теперь я постараюсь перебросить мост между этой нашей тематикой и тем, что сейчас происходит в Израиле. Начну издалека. Существование западного мира на так называемых буржуазных основаниях определялось идеалами Великой французской революции — «свобода, равенство, братство», идеями французского Конвента и всем тем, что было порождено в итоге на Западе в виде влияния этих идей на западную цивилизацию. В основе всего этого был переход от монархии, легитимной в силу того, что король — помазанник Божий (значит, есть Бог, но Бог уже под сомнением — какой Бог? гугенотский, католический и т. д. и т. п.), вот от всего этого переход к концепции национального государства, которое объединяется территорией, населением, культурой, управлением, правом, рациональностью, консенсусом групп и тем, что называется «благоговением перед священными камнями» (попробуйте, поставьте под сомнение авторитет Жанны Д’Арк всерьез в консервативной Франции). Эти принципы все вместе можно объединить в два блока (ПУХ и ИК, рис. 5.). Один из этих блоков — это принципы управления и хозяйствования, нижний, а другой — высший — идейный комплекс. И все понимали, что наверху этот комплекс, и что система жизнеспособна только, пока он есть. А это — «свобода, равенство, братство» плюс утопия мирно-рациональной жизни («Свобода, равенство, братство» еще и плюс царство разума): «Мы принесли в мир царство разума. А царство разума означает, что мы мечтаем и будем реализовывать мечту о мирной разумной жизни». Кстати, перед 1914 годом уровень глобализации был выше, чем перед 2008-м. А потом началось мировое безумие. Поля Европы, засеянные костями миллионов молодых людей. Гитлер же не захотел применить снова химическое оружие, потому что слишком памятно было, как его применяют, каков этот ужас… Абсолютная непонятка, что за война, за что — то ли какие-то там дороги будут Берлин — Багдад, то ли какие-то проливы, то ли Базиль Захарофф хочет, чтобы его оружие было главным, то ли конкуренция Великобритания — Германия… Короче, абсолютно непонятно, за что надо умирать. И совершенно ясно, что все эти идеалы «свободы, равенства, братства» плюс «царство разума» накрылись медным тазом. Они начали накрываться этим тазом уже при романтиках, сказавших: «Вот, обещали свободу, равенство, братство, а всё стало такое буржуазное, свирепое — джунгли, война всех против всех». Это говорили романтики консервативные, считавшие, что надо вернуться в средневековье, а революционные уже думали о коммунизме и всём прочем. Но и то и то было писком контрэлитных групп. К 1916 примерно году это стало очевидно всем. И тогда возник вопрос: а у этой западной цивилизации, которую Шпенглер назвал «фаустианской», то есть основанной на сговоре с Мефистофелем, у нее есть какая-нибудь мечта о человеке или нет? И единственные, кто дали эту мечту о человеке, были большевики. Это и предъявил 1917 год миру. За это он и был принят. Потому что эта мечта не была реакционной, в смысле возвратной: «Давайте вернемся черт-те куда, в прошлое». Эта мечта была ориентирована в будущее. Большевики почитали Конвент, молились на все эти идеалы свободы, равенства, братства. И они добавили к этому нечто. И главное из того нечто, что они добавили, было «новый человек», идея восхождения человека, «всё во имя человека, всё для блага человека» и тому подобное. Иногда в ренессансном ключе, отвергавшем модерн (модерн не является продолжением ренессансного подхода, он его отвержение: гармоническая личность, о которой мечтал Луначарский и прочее). Иногда даже больше: новый человек как полная мечта и что-то фантастическое. Вокруг данной утопии Запад удержался со своими принципами, ибо это развивало принципы свободы, равенства, братства. В конце концов, политическая свобода, утверждаемая Западом, ничто без социальной свободы, которую Запад растаптывал, а большевики утвердили. Сталинская конституция действительно закрепила такие социальные права, которые для мира тогда были абсолютно ошеломляющими, и капитализму пришлось пойти на уступки. Но это вторично по отношению к мечте о человеке. Никаких других мечтаний о человеке у собственно западной цивилизации, кроме коммунистических, не было. И она держалась только на том, что могла критиковать этот коммунизм, но коммунизм мог взять на буксир определенную часть мира, и всё это вместе могло вращаться вокруг утопии о человеке. Как только Запад расписался в том, что коммунизма нет, его грохнули, а сам он не может выдвинуть ни одной идеи о человеке (никаких перспектив, кроме замены человека роботом или превращения его окончательно в машину потребления), стало ясно, что вся эта западная цивилизация — это сплошное фиаско, «блеск и нищета». И на это не могло не быть реакции. Поскольку коммунистическая, относительно прозападная, гуманистическая реакция была подавлена крахом Советского Союза, то возникла именно контрмодернистская реакция, которую сам же Запад и взращивал. Это взращивание Западом контрмодернистской реакции, которая якобы против него, ибо якобы он стоит на позициях вот этого модерна — «разум, свобода, равенство, братство», — началось очень давно и окончательно утвердилось в связи с Римским клубом, когда было сказано: «А как мы хотим, чтобы весь мир развивался? Вот это „свобода, равенство, братство“ — для всех? Модерн — для всех? Потребление — для всех? Ну не сейчас, так потом. Хорошо, тогда Китай захочет потреблять столько же, сколько США, а там население больше миллиарда, и в Индии больше миллиарда, и еще есть в Юго-Восточной Азии примерно столько. И что будет со всей этой концепцией?“ Такое разрастание потребительского ядра невозможно, значит, его надо остановить. А чем его останавливать? Чем? Только контрмодерном, который скажет, что ему это потребление не нужно. Один из моих ближайших соратников разговаривал с советниками тогдашнего (это было давно, лет 20 с лишним назад) президента Казахстана, они сказали: «Да, наша задача — юртизация казахского населения, потому что иначе мы нацию не построим». Так вот, «юртизация» — это и есть, образно, контрмодерн. Он оказался востребован, и было сказано: «И пусть он будет против нас, лишь бы он снижал потреблен
Свежие комментарии