Интервью с Валерием Татаровым о городе и деревне, труде, войне, вере и чудесах Мы вновь беседуем с известным петербургским телеведущим и кинодокументалистом Валерием Татаровым, разговор с которым был начат в № 658 газеты. Корр.: Валерий, героем Ваших фильмов и репортажей часто становится российская глубинка, ее люди.
Что Вы, живущий в «культурной столице России», там ищете? Валерий Татаров: Ищу иные формы жизни, отличные от городских, вернее, от капиталистических, обусловленных теснотой, скученностью и понятной в этом случае спешкой, но главное — конкуренцией, корыстью и эгоизмом. Если хотите, то так я отвечаю себе и зрителю на вопрос: «А осталась ли еще в России иная жизнь, чем та, которой стали жить люди в городах?» Корр.: О какой именно «иной» жизни Вы говорите? Валерий Татаров: Ну, о более осмысленной, что ли. Более неторопливой и даже созерцательной, менее прагматичной, свободной от соревнования за место в пищевой цепочке… И я отнюдь не о спокойной старости говорю, но о жизни полного сил вдумчивого человека, которому обязательный труд для хлеба не мешает видеть мир, любить Родину, быть рядом с близкими людьми, с природой… В детстве это все имело первостепенное значение. Я не могу себе объяснить, как большинство людей, став взрослыми, добровольно отказываются от счастья видеть каждый день закат или восхищаться морозным узором на стекле, искрами на снегу, просто смотреть на птиц в небе или наблюдать мальков на отмели. Ищу тех, кому это все по-прежнему важно. И таких людей гораздо больше в провинции. А вокруг себя я вижу тех, кому это совершенно не нужно, они шарахаются от самого разговора об этом… Корр.: Современному городскому человеку, видимо, кажется, что без всего этого можно прожить… Валерий Татаров: Но вопрос-то останется: а будет ли это жизнью? Знаете, я недавно на Кубенском озере в 100 км на север от Вологды, в поисках лучшей точки для сьемки, зашел по льду далеко от острова-храма и встретился там один на один с… огромным прозрачным ледяным Крестом. Посреди белого безмолвия. Даже оторопел. И, кажется, даже поздоровался… На «Вы»… Вы не замечали, что крест похож на человека? А тут — он и я. И никого вокруг. Такого в городе по определению произойти не может! И все, что я мог — это вслух прочесть, обращаясь к Кресту, строки из Тютчева: «Удрученный ношей крестной, / Всю тебя, земля родная / В рабском виде Царь Небесный / Исходил, благословляя». От невозможности вместить объем этой красоты я просто упал на снег под крестом и лежал так, зажмурившись от простора, от тишины, от счастья и восторга, пока не окоченел. Такие встречи с Родиной неизбежно приводят человека к потребности благодарить Того, Кто все это нам дарит. Вот что это такое? Мне кажется, именно такие встречи мы называем «духовной жизнью». Когда ты совершенно отчетливо понимаешь, что ты не один. Речь о той жизни, которая не по «праздникам», не по воскресеньям, а зашита в подсознание, в общение с пространством, в ежедневный быт. Зашита как культурный код. Жизнь, потребность в которой испытывает каждый из нас, но не у всех хватает времени или мужества жить так, как он хочет. Как должно. Есть места с естественными условиями для такой жизни. И они, чаще всего, в глубинке. Где, чтобы выжить, надо не только потрудиться, но и не струсить, не сподличать, не сачкануть. Иначе с тобой никто не захочет иметь дело. А народу мало, и вариантов выбора почти нет. Корр: Вы стали снимать фильм про трудников. Что это за люди? И почему надо ехать за ними специально далеко от города? Валерий Татаров: Трудники — это люди, добровольно посвящающие свое время тяжелому труду, например, в монастырях. Лучше — в дальних. Эту работу они делают Христа ради. То есть бесплатно. То есть посвящают ее чему-то более высокому, чем они сами. Корр.: А что приводит этих людей в монастыри? Они рассказывают Вам о причинах, подтолкнувших их к этому? Валерий Татаров: Эти люди меньше всего хотят что-то формулировать. В этом и сложность съемок. Я давно заметил, что чем сильнее духовная потребность, тем меньше желания это объяснять и препарировать. Иначе весь жар души уйдет как в пар в свисток. На поршни не останется… Отец Дионисий, настоятель одной дальней обители, об этом так мне сказал: «Хоть Господь и целует намерения, но честные. А какие честные? Те, что молчаливы, не напоказ». Порой вся энергия человека уходит в замысел. А на его реализацию уже сил не хватает. Вообще-то это правило можно усвоить и использовать в деле. Никогда не обещай вслух измениться. Не делись планами. Даже с близкими. Грубо говоря, не трепись, а делай. Люди болтливы от безделия. Монахи мне так и говорили, не дословно, но близко по смыслу: «Не пересказывай никому свои молитвы. Этим ты их перечеркиваешь. Так они не дойдут. Доходит только сокровенное». Корр.: Но так мыслят монахи. Трудники же люди мирские. Зачем блогерам (у них это стало модно и называется «монастыринг») опыт «погружения» в монашеский быт? Валерий Татаров: У трудников еще не хватает духу оставить свою прошлую жизнь, но есть сильнейшая потребность измениться. Трудничество — это как «кратковременный выход в космос», приучение себя к мысли о том, что иная жизнь — это не «поповские выдумки», а реальность. Метод простой, как правда: через бесплатный труд и молитву изменить восприятие себя и действительности. Не просто трудотерапия, а труд с молитвой и покаянием. Что такое покаяние? Это глубочайшее сожаление о тех своих преступлениях перед Богом и совестью, о которых знаешь только ты сам. И Бог. Корр.: Вы говорили, что лучше всего для этого подходят дальние монастыри. Валерий Татаров: Тут никаких четких правил нет. Дело в том, что в провинции просто меньше соблазнов и больше реальной тишины, чем в городе. Мы, например, с моей партнершей по съемкам, замечательной трудницей Лилией Блызнюк, оказались в довольно глухой обители, в которую традиционно, вот уже не один год и даже не один век, тянутся лихие люди: каторжане, уголовники, алкоголики и прочие «социопаты». Они хлебнули лиха изрядно, и им надоела такая жизнь. Но привычки-то остаются. А ближайший магазин в 6 километрах. Отец-настоятель Агафангел говорит: «Арифметика тут простая: с глаз долой — из сердца вон!.. Если ты по-настоящему устал за день от работы, то никакие бесы тебя не искусят плестись в такую даль, чтобы купить отраву, чтобы потом снова все начинать с начала. А так ты поужинал, прочел вечернее Правило и лег спать. Утром сам удивился своим глупым вчерашним желаниям». Корр.: И люди действительно меняются, расстаются с прежними страхами, привычками и грехами? Валерий Татаров: Если бы я сам не видел изменившихся людей и сам не почувствовал в себе то, чего не ожидал, я бы вообще ничего не утверждал. К тому же все, что нам нужно, находится в нас самих. И как мудро заметил мой новый знакомый, трудник с острова-монастыря Спас-Каменный, бывший москвич и разорившийся бизнесмен Дмитрий Валентинович: «Куда бы мы ни поехали, мы везде таскаем самих себя…» Это очень верно. Потому что истина проста — куда бы мы ни поехали, от себя мы никуда не денемся. Значит, надо разбираться. С собой. Корр.: Если не секрет, что возят с собой телевизионщики-документалисты? Валерий Татаров: Примерно то же, что и все. Лично я ношу с собой многозаботливость отца большого семейства, порочную оторванность горожанина от живой природы, депрессию большого города, утратившего или потерявшего свою миссию. В общем, мне есть что положить в рюкзак и взвалить на спину вместе со съемочной техникой и штативами… Надо время от времени выпрыгивать из привычной системы координат. При этом сам ты все тот же, и даже оптика остается неизменной. Причем буквально. У меня телеобъективов с собой всегда три: обычный, длиннофокусный с «зумом» и запасной. Микрофоны и свет. Это все. Но главное, что это оборудование является как бы оправданием отъезда из дома, поводом для того, чтобы, отъехав на 700 или три тысячи километров от Питера, найти близкого по духу человека и пристать к нему с вопросом: «Ну, как ты тут живешь без меня? Давай сверим наши мысли о главном!» В этом суть передвижений человека моей профессии в пространстве: узнать иную жизнь, сверить свою жизнь с иной и полюбить иную жизнь, как свою. А потом показать все это людям и вызвать в них радость узнавания или удивление от открытия нового взгляда на привычные вещи. Корр.: Но эти же задачи решает и учитель, и писатель, и театральный режиссер… Валерий Татаров: Я был на спектакле «Логос» вашего «Театра на Досках» и вышел оттуда слегка ошеломленным, с чувством, что встретил нечто необычное, надтеатральное. Так и надо. Современного человека, перекормленного ненужной информацией, надо выводить из анабиоза и трясти за плечи. Вы помогаете зрителю выйти из обыденности. Это требует от него труда, но кто сказал, что «будет легко»? В этом смысле мы делаем с вами одно дело. Мы напоминаем людям о смыслах. При этом мы можем изменять пространство жизни, наполнять его солидарностью и узнаванием друг друга, восстанавливать разрушенные государством горизонтальные связи внутри народа. Корр.: Горизонтальные связи, действительно, кардинально разрушены. Общество атомизировано, разбито на страты, которые не видят и не понимают друг друга, а российская провинция почти отсутствует в информационном поле. Почему, как кажется Вам, необходимо возвращать ее в повестку? Валерий Татаров: Этот вопрос напрямую связан с государственной безопасностью и суверенитетом. Вскоре после нашей Победы в Отечественной войне и выхода в космос американцы стали изучать причины экономической мощи СССР и уперлись в советскую систему образования и воспитания. Они сначала постарались взять из нее то, что обеспечило массовое хорошее школьное и высшее образование, а потом, на новом витке когнитивной войны с Россией, стали разрушать эту систему у нас. Если вы ответите на вопрос, чему у нас учат в школе, о чем сообщают и чего не сообщают в новостях по ТВ, и что пропагандирует реклама, то вы получите ответ на вопрос, чего от нас хотят те, в чьих руках власть. О жизни в провинции, на селе, на земле нет практически ничего в информационном поле России не случайно. Нас искусственно отрывают от корней. Другого объяснения не вижу. Нам говорят, что все делается ради сохранения целостности и стабильности государства. Словно государство можно спасти без народа. Я глубоко убежден, что Россия хорошо изучена нашими врагами, интернациональным «буржуинством», и они поняли «тайну Мальчиша-Кибальчиша». Это не природные богатства и, уж конечно, не деньги, как многие до сих пор думают. Для ослабления нашей страны они системно и целенаправленно бьют по нашим корням и традиции. Корни русского народа — в труде на земле, в деревне. Там стяжался дух этого народа. Возможно, у кого-то дух живет в «кубышке», допускаю. Но, как бы ни хорохорились городские и не заверяли, что «жизнь безвозвратно изменилась и давно ушла вперед», крестьяне, они же «христиане», с их вертикальным отношением с Небом, с их единством с пространством жизни, составляли основу нашего народа. Еще раз. Они были подавляющим большинством, определяющим и аккумулирующим дух нации. Еще чуть более 100 лет назад более 85% населения жило на селе, пело песни предков, общалось с Богом и производило хлеб, молоко и мясо. Крестьянство было основой и резервом армии. Таким образом, не деньги, а традиции народа, его продовольственная и оборонная безопасность являются основой государственного суверенитета России. Тут двух мнений быть не может. И это не фигура речи. Без деревенского народа Россия не умеет ни воевать, ни пахать, ни рожать, ни петь. Корр.: То есть кризис и упадок деревни искусственный? Валерий Татаров: Во многом. Но технологические новшества изменили как характер войны, так и характер труда. Для того чтобы выживать, не надо тяжело работать, не нужна большая семья. Надо просто быть хитрее, плутоватее, предприимчивее — то есть быть не совсем русским человеком. Стать человеком, который ищет во всем прибыль, а не смысл. Прибыль заменила смысл. А смысл как раз в том, чтобы понять свой смысл. Для меня он в спасении души, т. е. в приготовлении ее к иной, более важной жизни. Мне легче. Потому, что у моих предков был такой же смысл. То есть я опираюсь на традицию. В отсутствие прочной веры традиция спасительна. За нее и держусь. Альтернатива спасению — бытоустроение, жизнь ради улучшения жизни. Тогда деньги действительно важнее всего. На них можно купить комфорт. Только в этом смысле нет места самому главному событию в жизни — смерти. Как говорил глубоко уважаемый мной Сергей Ервандович Кургинян, «если идеология в стране — деньги, то власть неизбежно выстроится по типу ОПГ, организованной преступной группы, где главный смысл — это отнять деньги у других» и организовать жизнь так, чтобы тебе досталось большая часть пирога, чем другим. Корр.: Как Вы связываете разговор об информационной повестке с целеполаганием власти? И с жизнью в любимой Вами провинции? Валерий Татаров: Связь самая непосредственная. Если чего-то очень важного нет в этой повестке, значит, кто-то испытывает информационный голод, а за голодом наступает дистрофия всего организма и последующее бессилие. Почему провинция отсутствует в инфополе? Потому что перед руководителями СМИ поставлена задача укреплять власть, а не народ. Может ли быть сильной власть у слабого народа? Может, но недолго. Надо ж как-то подпитывать власть кадрами. А сейчас инфополем руководят люди, которые не понимают традиционных источников силы России. Они не злонамеренны. Просто не понимают. Тем более что задача стоит отвлечь, развлечь и оглупить слегка. Они просто не чувствуют своей связи с Россией, с глубинным народом, если так можно сказать. Такое уже было. Достоевский в переписке советовал Тургеневу, который потерял всякое чутье России и оценивал жизнь в ней из Парижа, купить телескоп, чтобы рассматривать русский народ в него. Так вот и люди в Москве, организующие информационное пространство, нуждаются в таком телескопе, чтобы рассмотреть настоящую Россию! Корр.: Если воспользоваться этой метафорой с телескопом, что это могло бы быть? Валерий Татаров: Я идеалист, поэтому верю в добрые намерения, в возможность человеку измениться. Бывали случаи, когда люди, принимающие решения, вдохновлялись на государственные перемены поэзией, музыкой… Но тяжелые времена гораздо быстрее меняют мировоззрение. У нас почти не остается исторического времени. В дальней деревне Чушевицы на границе с Архангельской областью сельский староста Вячеслав Щукин меня успокаивал своим убеждением в том, что только голод и хлебный дефицит враз повернут внимание власти к деревне. Я считаю, что крестьянский житель прав. Если к нам пришла война, в реальность которой мало кто верил даже тогда, когда полыхал Донбасс и гибли люди, то сейчас, когда мы в тисках у Запада, нехватка продовольствия — не «страшилка», а вопрос времени. Значит, жизнь заставит изменить отношение и к деревне. Если перед властями будет стоять задача личного выживания, то и информационная повестка в стране будет другой. И, конечно, в ней хватит места народу России. И даже самому непонятливому станет понятно, для чего России нужна деревня. И какая связь между силой духа страны и деревней. Корр.: Вы полагаете, что в городе духовных форм жизни меньше, чем в провинции? Валерий Татаров: Не совсем так. Хотя бы потому, что «дух дышит, где хочет». Духом проникнуто все. Другой вопрос, каким именно духом? Конечно, в городе театры, выставки и филармонии… В городе теперь храмы повсюду, в конце концов! Но не они определяют городской дух. Казалось бы, чем не духовная жизнь?.. Но я заметил, что, например, дух торговли, если впустить его в любое пространство, вскоре почти полностью овладевает им. Как черная плесень. Ее не вывести никакими химикатами. Проще стены переложить. Корр.: Так в Петербург же проник этот дух торговли! Валерий Татаров: Еще как проник! Может быть, там он еще ядовитей, чем в Иркутске или на Кубани. Из «окна в Европу» надуло сыростью и «ганзейством»… Торгашеством, в общем… Но, тем не менее, у города на Неве была миссия, идущая еще от Ломоносова — соединять передовую европейскую мысль с русской, даже евразийской, традиционностью. С этой миссией были связаны надежды и уважение к Петербургу всей большой страны. Помню, как люди светлели лицами, когда ты в какой-нибудь якутской фактории Чокурдах или на стойбище под Сургутом говорил им, что ты из Ленинграда. Людям в России почему-то нравилась сама мысль, что где-то есть такой духовитый город с каналами и дворцами, где разводят мосты, в котором по мостовым ходят чуть ли не прототипы Пушкина и Толстого, которые водят детей в Летний сад, пишут стихи, изобретают лекарства, строят ледоколы… Питер всегда нес на себе бремя ожиданий и веры в то, что есть на свете «лучшие люди», живущие в «лучшем городе страны», который они видели в кино про ученых, флотоводцев и академиков. И мне говорили разные хорошие люди в разных городах страны, что «когда есть такой город, то жить легче», что от Ленинграда-Петербурга они всегда ждут духовной стойкости. Той, что после подвига блокадников, казалось, никогда не отнять… Корр.: И сейчас ждут? Как вы теперь оцениваете эту трагическую часть нашей общей истории? Насколько крепка в современных петербуржцах память о Блокаде? Валерий Татаров: Ну, это будет живо, пока жив остается хотя бы один родственник блокадника. Это свято для всех нас. Мы живем в двух кварталах от дома на Васильевском острове, где жили Савичевы, где 11-летняя Таня написала свой знаменитый дневник. Недавно мы с моим старшим 13-летним сыном были в гостях у Александра Владимировича Уралова, который живет именно в той квартире с 1944 года. Я снимал с ним интервью о памяти. Мне было важно узнать, что чувствует человек, живя в месте такой великой и высокой трагедии. Сказалось ли это на его жизни? Как он понимает значение слов «стены говорят»?.. Мы долго проговорили. Целый вечер. Иногда я не мог сдержать эмоций. Это был очень важный вечер для нас с сыном. Тяжелый, но бесценный в смысле причастности к безусловному духовному подвигу маленькой девочки-ленинградки. «Ты помнишь: руины дымятся. И чей-то оборванный крик… Но каждый здесь был ленинградцем — ребенок, солдат и старик»… Для нас все это очень личное. Мне кажется, невозможно стать негодяем, если ты помнишь такую историю своей земли, осознаешь причастность к ней и уважаешь таких людей, как блокадники… Что бы ни случилось, но 9 мая и 28 января я на Смоленском кладбище у могилы моей родственницы блокадницы Анны Васильевны Орловой. Уходят последние очевидцы и свидетели, слабеет фамильная память. И вот уже слабеет дух… Кто-то из умных петербуржцев у меня в телепередаче сказал, что когда он ходит по современному Петербургу, у него полное ощущение, что «этот город создан для других людей другими людьми». У меня сейчас точно такое же ощущение, когда я иду по Петербургу. По столичному, имперскому городу, который вдохновлял Пушкина, Тютчева и Достоевского на высочайшие духовные откровения, а Менделеева и Павлова — на открытия, опережающие время, сегодня ходят косноязычные, безвкусно одетые матерящиеся люди в поисках, где бы «прикольнее» провести время. Корр.: Думается, что и во времена Гоголя или Менделеева по Петербургу шатались праздные зеваки… Валерий Татаров: Я не идеализирую XIX век. Но даже в XX веке среди праздных и бессмысленных людей появлялись гении своего времени, звучал голос Бехтеревой, Ахматовой, Ландау и Шостаковича. Сейчас не звучит ни одного голоса, равного по силе этим людям!.. А вот эту духовную плесень из людей невероятно трудно вывести. Они уже вкусили беспамятства, безнаказанной лжи, легких денег, общедоступной порнографии. Они самовыражаются не в труде и в научных открытиях, а в татуировках. Если раньше в Петербург ехали, чтобы напитаться его идеями, духом, обменяться мыслями, то теперь — для того, чтобы просто напитаться. То есть заработать и съесть. Корр.: Есть ли, по-Вашему, выход из этой ситуации? Валерий Татаров: Россия вернется к своим корням, к земле и к своей провинции. Обязательно. Там наша сила. А город людей пережевывает. Он живет в потоке. И из него человеку надо выбраться, чтобы сохранить свою индивидуальность и свободу. Мы однажды на Ямале снимали с дрона так называемое «кручение» оленей в стаде. Я был потрясен очевидностью этого чуда. Это загадочное многочасовое закручивание животных в спираль до сих пор не получило однозначного толкования. Оказалось, что в движении по кругу, где каждый стремится быть ближе к центру, — в таком движении олени успокаиваются и снимают свои тревоги и страхи. Мне кажется, городская жизнь так же втягивает и необъяснимо манит к себе тех, кто не умеет жить один, кто не умеет отвечать за себя целиком, а хочет спрятаться в толпе таких же, как он, «оленей». Корр.: Неужели выход из этого порочного круга — только переезд в провинцию, в деревню? Валерий Татаров: Я вообще ни на чем не настаиваю. Моя задача — показать зрителю варианты иной жизни. А как отец множества детей я обеспокоен тем, что молодой человек, вкусивший комфорт, больше всего боится попасть в ситуацию, которая потребует от него сверхусилий или даже подвига. Вот почему для многих было потрясением узнать, как самоотверженно ведут себя сегодня в реальном бою на войне наши молодые парни, рожденные в эпоху «комфорта и безыдейности»… (Продолжение следует.) glavno.smi.today
Свежие комментарии